Волонтер спасает заброшенные могилы от забвения

Менеджер из Красноярска Ксения Редькина уже много лет подряд за свой счет оцифровывает исчезающие кладбища. Таких сотни, если не тысячи в деревнях и небольших городах края. Она создала волонтерское движение и вместе с добровольцами выбирается в дикие леса. В один из таких вместе с ней отправился корреспондент NGS24.RU Алексей Тайганавт. Что удалось найти — в его фоторепортаже. «Блин, получается, что ты прожил и ничего не сделал» Выезд из города, кажется, отнимет у нас больше времени, чем сама дорога до места назначения. Городская суета. Тяжело идут фуры, на перекрестке поток машин замедляет хозяина «мерса», который задумчиво смотрит на «Газель» в его бампере. Нескончаемую движуху Ксения Редькина, похоже, даже не замечает. Невозмутимо обруливает стоящие машины. Вспоминает. — Я, когда лежала в больнице с травмированными глазами, много о чем передумала. Повязка на глазах, полная неизвестность. Будешь ли еще видеть когда-нибудь? Переосмысляется всё: блин, получается, что ты прожил и ничего вообще не сделал для людей. Меня как озарило тогда. Тогда, семь лет назад, Ксения создала общественную организацию «Забвению нет». Стала за свой счет оцифровывать заброшенные кладбища в районах края. В тайге, почти невидимые под лесными зарослями. Последнее, что осталось от заброшенных деревень. С ней вместе выезжают волонтеры. Ксения Редькина с детства увлекалась археологией, собиралась поступать в профильный вуз, но отговорила мама. И вместо истфака Ксения пошла учиться в Торгово-экономический институт на экономиста. Работала менеджером в коммерческой фирме. Но историю не забросила. Стала восстанавливать свое генеалогическое древо, ездила в Ленинградскую область на могилу к деду, который погиб в Великой Отечественной войне. Тогда, по сути, сделала первую в своей жизни оцифровку захоронения. Теперь генеалогическими исследованиями занимается профессионально. В краевой научной библиотеке ведет секцию по этой теме. — В этот раз с нами тоже просилась девушка. Но в «Слоненке» мест только на троих, пришлось отказать. В те дебри на другой машине не доберешься, — говорит Ксения. Про «Слоненка» пока не уточняю, увидим на месте — в селе Никольское Уярского округа. Недалеко — всего-то 60 км от Красноярска. Оттуда на вездеходе будем забрасываться в лес. Трассу на восток края обступает тайга, за окном проносятся поля, указатели населенных пунктов, выцветшие вывески придорожных кафе. — Кладбищ очень много заброшенных. Как только умирает последний старик в деревне — могилы забываются. Наверное, это естественно. Молодежь поуезжала из поселков, — говорит Ксения. После того как соберет данные по кладбищам близлежащих районов, она хочет издать книгу памяти. Небольшим тиражом, чтобы были хотя бы в библиотеках и местных музеях. Сворачиваем на Никольское. В 20 километрах от него когда-то существовала деревня Томинка. Основали ее в конце 19 века латыши, занимались сельским хозяйством, охотились, собирали дикоросы. После раскулачивания и репрессий деревня осталась почти без мужиков. А в 1960-х ее расформировали. Остались только могилы. Где-то в тайге. Будем искать. «Ему дороги не надо — только направление» В Никольском нас встречает Григорий Леденёв — наш проводник и единственный человек, который сможет забросить к месту поиска. Согласился помочь ради интереса. Григорий когда-то был городским жителем. Сюда переехал из Красноярска в 2000-х. Сам построил дом, соорудил свою пилораму, делает мебель и сувениры из капа. За материалом гоняет в лес на «Слоненке» — мини-вездеходе на базе «Оки», «Таврии» и ВАЗа. Собрал его из того, что было под рукой. — «Слоненок» — потому что у него впереди лебедка длинная. Ему дороги не надо — только направление. Везде пройдет, — объясняет Григорий. Перед тем как погрузиться в вездеход, Ксения проверяет снаряжение. С собой: вода, мел — проявлять надписи на надгробиях; несколько телефонов — фотографировать могилы и ставить геометки; репеллент от клещей. А еще пневмогудок и фальшфейер — отпугивать медведей. Их тут много. Скоро мы в этом убедимся сами. У Григория в запасах петарды, сигнал охотника. Кроме бензопилы и топора в машине, под рукой мачете — прорубаться сквозь кусты. Выдвигаемся по лесовозной дороге. Едем бодро, километров 20 в час. — Это вам еще повезло, дорога прямо отличная, обычно тут грязи по колено, лужи глубокие, — успокаивает нас Григорий, вытягивая из очередного крена свое чудо-авто. — Вот здесь, смотри, были когда-то выпасы. Стадо там под несколько сотен быков держали. Тут когда-то за каждый клочок земли дрались, — показывает Григорий на плотную стену леса. Через километров десять он по каким-то одному ему ведомым приметам определяет, что пора сворачивать в густые заросли. Останавливаемся сориентироваться. Как будто есть тропинка. Судя по примятой траве, ходили по ней недавно. А вот и сам ходок определился — в грязи отпечатался свежий медвежий след. Большой. Взрослый хищник прогуливался здесь недавно. Перекладываем поближе фальшфейер и сигнал охотника, чтобы были совсем под рукой. «Что за ритуал там был?» «Слоненок» заезжает с дороги в заросли кустов. Бурьян выше машины. Под колесами — ямы, сушняк и заросшие мхом бревна. Мысли о медведях быстро улетучиваются — тут главное удержаться в самодельном аппарате Григория. Впрочем, едем недолго. Минут через 15 Григорий сворачивает в просвет между деревьями. Примерно здесь, по его предположениям, должно быть старое кладбище Томинки. Кругом лес с кустарником выше головы. Нас моментально облепляют мошка и комары. Ксения достает воду и мел, телефоны. На всякий случай сигналит по сторонам пневмогудком. Звук такой, что хочется уйти самому. Надеемся, у медведей такие же ощущения. Григорий отправляется на разведку, через пару минут находит первые забытые могилы. — Сейчас поставим как раз геоточку. И фотографировать надгробия. Вот эти, смотри, безымянные, — говорит Ксения. — Потом информация будет в свободном доступе? — Я пишу на своей странице в соцсетях, что оцифровано такое-то кладбище. И если находятся родственники, они уже лично мне отправляют запрос. — Пишут? — Да, нередко из-за рубежа: Германии, Прибалтики, Израиля и других… Так, здесь у нас Мария Адамовна умерла 30.01.1957 года. Года рождения не указано. Зафиксировали, ищем дальше, — Ксения переключается на поиск. Безымянные могилы, поваленные кресты стоят поодиночке, скрытые кустами, заросшие сосняком, под стволами рухнувших деревьев. Основную часть кладбища — а оно, судя по еще сохранившимся рвам по краям территории, было немаленьким — поглотил лес. Здесь и тишина лесная — не кладбищенская. — Иногда бывают тревожные кладбища. Это трудно объяснить, но там не хочется быть: оно злое, что ли. Оттуда надо побыстрее уйти. На других — спокойно, — рассказывает Ксения. Но больше ее страшит то, что делают живые на этих кладбищах, говорит Ксения. Пентаграммы на могилах, распятые птицы, трупы животных. — Недавно на могиле пожилой женщины наткнулись на присыпку из камней — а в ней фото девчонки молодой. Что за ритуал там был? А на надгробии парня, которого похоронили всего несколько месяцев назад, лежали сожженные распятия пластмассовые. Их было очень много, — рассказывает Ксения. На этом кладбище нет ощущения мрачной таинственности: как будто лес перемолол смерть и всё, что с нею связано. «Если кому-то хотят нагадить — копают с могилы» Ксения натирает мелом надпись на очередном памятнике. Начинают проступать буквы. «Умер 21.10.1908 года», — читает она. Фотографирует. — Есть и другие вещи, которые я не могу объяснить. Например, запахи от могилы. От одной, допустим, пахнет жареной картошкой. На другой от креста идет стойкий аромат роз, — говорит Ксения. Она находит огороженное захоронение, железная калитка ниже пояса заросла. Григорий отжимает на себя, чтобы можно было пробраться. — Было поверье, что, заходя на могилу, должно поклониться — это же последнее прибежище человека, поэтому калитку делали так низко, — говорит Ксения. — А еще мне бабушка всегда говорила, что на кладбище ничего нельзя брать. Какая бы ягода не росла — табу. Его соблюдает и Григорий. Он не суеверный, во всём привык полагаться на себя. Но неписаные правила «последнего прибежища» действуют и на него. Пока ищет могилы, замечает на березах хороший кап и сувель (древесный нарост) — ему бы как раз пригодились на сувениры. Но их брать не будет. — Даже землю тут не берут. Только если кому-то хотят нагадить — копают с могилы землю и подбрасывают как-то, — говорит Григорий, с завистью разглядывая нарост на дереве. «Замахиваться на что-то большое» Где-то среди деревьев валяются деревянная ограда, куски железа, самих надгробий уже не видно. Пока блуждаем по участку леса и отбиваемся от комаров, внимательно прислушиваемся — все помнят про медведя, который бродит поблизости. — Смотри, чё нашел тебе, — кричит Григорий. — Крест кованый. Ни сварки, ничего, на каменной основе стоит. Он весом, я не знаю, килограммов, наверное, тридцать. В отличие от других, этот памятник хорошо сохранился. Ксения обрабатывает камень мелом. Надпись на одном — из прибалтийских языков. Дата рождения — 1854 год. Похоронили в 1917 году. — Представляешь, сто с лишним лет ему. И еще он простоит, думаю, не одну сотню, — говорит Григорий. Как настоящего мастера его больше интересуют хорошо сделанные предметы, чем люди. Мы делаем обход по заросшему травой рву, больше сохранившихся могил не попадается. Грузимся в «Слоненка». Григорий решает показать нам другую дорогу, чтобы мы оценили возможности его вездехода до конца. Колёса проваливаются в глубокие лужи, двигатель чуть дымит от влаги. Останавливаемся, чтобы распилить перегородившее дорогу дерево. Наконец, выбираемся в деревню. Ждем, когда пастух загонит стадо коров домой. Ксения Редькина смотрит снимки в телефоне. — Семь лет назад думала, что надо замахиваться на что-то большое, — говорит она. — А теперь понимаешь: большое — это когда хотя бы несколько имен удается спасти. Как здесь. Стоило, чтобы сюда ехать.