Есть ли жизнь после теракта? «Прошло 22 года после «Норд-Оста», а я до сих пор сижу в том зале»

Алена Михайлова приехала с мужем Максимом и 9-летним сыном в Москву. 23 октября 2002 года ребенка оставили в гостинице, а сами пошли на мюзикл «Норд-Ост» на Дубровку. Вместе с более чем 900 заложниками и террористами они провели 58 часов. — Максим был в списке из 130 человек, не проснувшихся после газовой атаки, — рассказала Алена «Фонтанке». — Когда 22 марта я увидела концертный зал «Крокуса» с красными сиденьями, сразу вспомнила наш зал: всё было похоже. Нахлынули воспоминания, те самые ощущения пережитого ужаса. Есть ли жизнь после такой трагедии, через что предстоит пройти тем, кто выжил в минувшую пятницу, «Фонтанке» рассказала Алена Михайлова, журналистка из Калининграда. — Алена, где застало вас сообщение о теракте в «Крокус Сити Холле»? — Мне позвонили друзья, чтобы поддержать. Они знают, что я всегда слежу за новостями о террористических актах. В этот раз всё было так похоже на начало захвата Дубровки, что мне чудом удалось не сойти с ума. На вечер сын и невестка доверили двухлетнего внука, это меня просто спасло: я не могла постоянно держать в руках телефон, следить за новостями. Обычно я погружаюсь в них с головой. Для меня это очень важно, потому что каждый раз надеюсь, что в этот раз всё закончится хорошо, всех спасут. — Так бывает? — Нет, но я хочу верить, что после каждого нового теракта сделают выводы не только спецслужбы и службы спасения, но и мы сами, обыкновенные граждане. Беда в том, что мы очень беспечны. Надо учиться жить, оглядываясь по сторонам, понимая, что теракты — это не «где-то там», что мы не застрахованы ни от чего. — А есть ли смысл оглядываться? Как бы это помогло вам на Дубровке или посетителям «Крокус Сити Холла»? — Ну, не оглядываться — присматриваться. Знаете, одно время я не могла даже представить, что отправлюсь в театр или на концерт. Это была красная линия, через которую сложно переступить. Только задумываясь об этом, впадала в ступор. Со временем преодолела страх и вернула себе эту любимую часть жизни: я получаю эмоциональную подзарядку от концертов классической музыки, джаза, от спектаклей, кино. Но при этом очертила для себя условия, в которых я буду чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности. Мне, например, спокойнее, когда я покупаю крайние места в ряду, они обеспечат мне в случае ЧП свободу передвижения. Всегда смотрю, где находятся входы-выходы, по возможности проверяю, открыты ли они. И не хожу в крупные центры: для меня мероприятие на 6 тысяч человек — это ужас ужасный. Я не специалист, но, кажется, физически невозможно обеспечить безопасность такому числу зрителей. Даже спровоцированная чем-то или кем-то паника — без теракта или пожара — сможет стать фатальной. Однако стоп-словом для меня осталась Москва. Да, я научилась снова путешествовать. После теракта была в Петербурге, в Смоленске, на Украине, в Белоруссии. В Москву съездила всего один раз, через три года после «Норд-Оста», зашла в зал снова, закрыла какие-то эмоциональные вопросы и восстановила то, что не помнила. Но больше туда не ездила, пока не могу и не хочу. И сейчас 22 года прошло, а для меня даже воспоминания о пребывании в этом городе — огромный стресс. — Вы помните свои ощущения по возвращении домой после почти трех суток в руках террористов? — Знаете, что потрясает? Что твоя жизнь, жизнь твоих близких — я имею в виду заложников и родственников погибших с 23 по 26 октября 2002 года — изменилась. С 27 октября она стала другой. А когда вернулась в Калининград, город жил своей обычной жизнью. С днями рождения, свадьбами, влюбленностями, по телевизору показывали «Фабрику звезд» или что-то в этом роде. Ты-то будто бы жил все эти дни в другом мире и в другом времени, а вся страна — как прежде. Этот вот диссонанс резал прям по живому. И сейчас я понимаю пострадавших в Красногорске и их близких, они переживают страшнейшую беду. У них жизнь пополам. Кто-то даже считает, что она закончилась. А мир живет дальше. — С этим можно смириться? — С этим не надо смиряться, это надо принять за аксиому. Если бы мы каждую трагедию прочувствовали все вместе одинаково, мы бы не выжили. Жизнь невозможно остановить, в этом ее смысл, ее плюс и минус. — Вы говорите, что каждый теракт отслеживаете. Зачем? Чтобы снова пережить тот ужас? — Я хочу понять, почему это произошло. Например, зашла на сайт «Крокуса», посмотрела на расположение зала, на первый этаж, вход. В нашем потоке информации разобраться объективно трудно. Множество людей, которые что-то знают, что-то слышат, во всем разбираются, дают советы или комментируют чьи-то действия. А я-то знаю, что каждый такой теракт — это личное горе. И оно может стать горем любого человека, потому что все точно так же ходят с мужем, с ребенком, с подругой в пятницу после рабочей недели куда-то отдохнуть. После теракта в «Крокус Сити Холле» я вдруг впервые за 22 года после «Норд-Оста» подумала: когда я сидела в зале на Дубровке, больше всего на свете боялась взрыва — нас обложили взрывчаткой. Но почему-то вообще не думала про пожар, мы же и от него тоже могли погибнуть. Это для меня был новый вектор осмысления ситуации. — Вы представляли, как бы вы себя вели, если бы вновь оказались в той же ситуации в зале на «Норд-Осте»? — А я до сих пор сижу в том зале на Дубровке — из него очень сложно выйти. Но я давно про себя знаю, что отношусь к людям, которым нужно действие. Провести сидя 58 часов — для меня пытка, кое-как я пыталась активничать, чтобы не сойти с ума. Уговорила террористов отпустить за одеждой — в зале было холодно, старалась много разговаривать — мне так было легче. Смогла бы я сегодня просидеть там же 58 часов? Спрашиваю себя об этом часто. Если бы речь шла только о моей жизни, то при первой же возможности я попыталась бы бежать к выходу. Только если бы от моего согласия зависело возвращение живым моего мужа, других заложников, я бы вернулась туда снова и просидела бы там все эти 58 часов. Не для себя, а для него — чтобы выжил, для его сына — потерявшего в год отца, для его родителей. — А у вас есть какая-то временная граница, после которой вы могли бы сказать: вот через 3 года я пришла в себя, через 5 лет я начала видеть окружающий мир? — Не было такой границы, потому что после гибели мужа я осталась с двумя детьми — старшему 9 лет, младшему 1 год. Да, до боли хотелось закрыться от всех и от всего, отдаться гореванию. Но я не имела права жить в трауре, потому что рядом со мной были дети. У старшего сына в декабре был день рождения. И я понимала, что должна организовать праздник, должна улыбаться его гостям, потому что если у пережившего страшную беду ребенка еще и это отобрать, получается, второй раз накажу его. Кормить, водить в детсад и школу, на мультфильмы в кинотеатр, гулять в парке, кататься на каруселях — это было важно. Часто лежала в больнице с младшим ребенком, он очень много болел. Ты ему меришь температуру, сажаешь его на горшок, другому помогаешь делать уроки. Не можешь спрятаться от всего под одеялом. Тем более что навалилась куча разных проблем, с которыми раньше справлялся муж. А теперь всё было на мне. А потом случился Беслан. И справляться со всем, что навалилось, самостоятельно уже не могла, обратилась к психотерапевту. Он сказал: «Если вам легче, когда разговариваете об этом с людьми, говорите». — Как вам это помогало? — Когда я пришла в себя в больнице, стало понятно, что я потеряла память. То есть знала, как меня зовут и как зовут мужа, что у нас двое детей, что живу в Калининграде, но у меня была очень короткая память. Врач ко мне заходила, задавала вопросы, я отвечала, она выходила. Через 5 минут она снова заходила — и я снова здоровалась и заново знакомилась. Ничего, что происходило в течение 58 часов до больницы, я не помнила. Была прям вот беда. Когда вернулась домой, телевизор смотрела до рекламной паузы, а после уже не могла вспомнить, о чем шла речь. Книгу читала до того момента, пока ребенок не отвлекал, а когда возвращалась к ней, не могла не то что сюжет вспомнить, а сказать даже, что это было: детектив или фантастика. А потом разные люди задавали вопросы, я начинала по совету психолога на автомате отвечать, рассказывала то, что прежде никому не говорила. Ответы, над которыми я даже не пыталась задумываться, помогали мне восстановить личные воспоминания. А они для меня были очень важны. С памятью проблемы сохранились, но они уже не такие острые, какими были первые годы после «Норд-Оста». Приспособилась к ним так, что они не влияют на мою жизнь. — Это последствие применения газа — его токсическое влияние на организм? Многие выжившие рассказывают о проблемах со здоровьем, вызванных им. — Скорее всего, да. Плюс пережитый стресс. Всё это, конечно, на здоровье сказалось (сосудистые проблемы появились почти сразу, проблемы с почками). Предполагаю, что это следствие и того, что в Москве я не долечилась, там все-таки возможности лучше, чем у нас в городе. — Почему вы торопились выписаться? — Я должна была проститься с мужем. Если бы его похоронили без меня, наверное, никогда не простила бы ни себе, ни близким. И может, никогда бы не поняла, что он умер. Он мне до сих пор снится, и каждый раз спрашиваю: «20 лет прошло, где ты был?» Это такая особенность памяти. — Сейчас коммерческие компании, благотворительные общества собирают деньги пострадавшим и семьям погибших, банки списывают кредиты. Что-нибудь подобное у вас было? — Нет, я получила выплаты, которые полагались всем заложникам террористов — погибшим и выжившим — от правительства Москвы, то есть от властей региона, в котором случился теракт. А дальше все меры поддержки должны обеспечиваться региональными властями. Местные бюджеты сильно отличаются от московского, это несравнимые масштабы. Но знаете, я благодарна за помощь, которую получала — не только от представителей власти Калининградской области, но и от обычных людей, которые поддерживали меня даже по прошествии стольких лет. Когда появилась информация о чудовищном теракте в Красногорске, мне снова начали звонить, чтобы поддержать: «Смотрим новости, вспоминаем тебя, как это всё страшно». А я хочу сказать всем, кто оказался в «Крокус Сити Холле» 22 марта. Я знаю, как это ужасно, страшно и не поддается никаким объяснениям. Я хочу сказать всем им, что надо жить, воспитывать детей, помогать пожилым родителям, делать свое дело, творить, путешествовать, любить, помогать тем, кому это нужно еще больше! Сейчас вы даже не хотите об этом думать, ваша жизнь остановилась и для кого-то, как вам кажется, потеряла смысл навсегда. Но это не так. Вокруг много прекрасного, доброго, посмотрите, сколько простых людей пришли вам на помощь! Вы обязательно научитесь жить с этой памятью, потерей, но жить назло и вопреки жить, и за тех, чья жизнь так чудовищно оборвалась.