«Даже вилку не может держать — руки скрючило»: в Волгограде жена участника СВО пытается добиться его увольнения

Волгоградка Валентина Шаршакова пытается добиться демобилизации своего мужа, ранее заключившего контракт с Минобороны России. По словам Валентины, Александр (имя изменено. — Прим. ред.) попал на линию соприкосновения, будучи инвалидом детства, а состояние его здоровья сильно ухудшилось.

Как рассказала V1.RU Валентина Шаршакова, с Александром они вместе уже шесть лет. Долгое время, как говорит Валентина, она не подозревала о диагнозе мужа.

— Замечала ли я?.. Когда мы пошли подавать заявление в ЗАГС, я удивилась: «Ты что, писать не умеешь?» Но он объяснил, что из образования у него только три класса. Жил он в деревне, а когда заболели мама и бабушка, ему пришлось за ними ухаживать, заниматься хозяйством, пасти скот. К тому же, я видела его документы: он работал механизатором, у него есть права, может трактором управлять. Но по знаниям… Он, например, может не знать, где находится какой-то город или страна, но этого многие могут не знать. Я верила, что он просто не доучился, потому что был занят уходом за родными.

Узнав о диагнозе мужа, Валентина Шаршакова поняла для себя многие моменты, но на отношения в семье, по ее словам, это не сказалось.

— Когда я узнала, он сказал: «Ты меня теперь, наверное, бросишь?» Я ответила: «Чего? Мы с тобой шесть лет вместе, всё проходили. Это ни на что не влияет». Он же адекватный, общается, телевизор смотрит — как любой нормальный человек. Неуч только, но я смирилась с этим. В остальном он сильный мужчина, исправно ходит на работу, помогает по дому, проводит время с моим внуком, дети мои хорошо к нему относятся, помогает моей лежачей маме. 

В первый раз Александр заключил контракт с Минобороны России осенью 2022 года на полгода. В 2023 году он снова заключил контракт, однако в этот раз ситуация, по словам Валентины Шаршаковой, сложилась странно.

— Он сказал мне: «Я пойду на стройку», хотя мы оба получаем пенсию и работаем, нам хватает денег. Свое решение он не пояснил, — рассказывает Валентина. — Подруга мне потом сказала, что видела его в поликлинике. Я залезла в его сумку, а там документы о прохождении комиссии. «Ты куда собрался?» — «Сейчас все едут в Мариуполь, отстраивать. Я тоже поеду, буду строителем». А он физически действительно очень крепкий. До последнего говорил, что это будет контракт со строительной компанией. Потом куда-то поехал. В автобусе дал мне человека, который сказал: «Он подписал контракт и едет служить». Потом я у него спрашивала, как так получилось, что оказался в [военной] части? «Мы так решили». Кто «мы»? Говорит, что все, кто ехал вместе с ним, подписали контракт.

Обстоятельства подписания контракта во второй раз до сих пор остаются непонятны супруге Александра.

— Месяцев восемь он был в части, потом командировка, после которой дали отпуск на 50 дней, — вспоминает женщина. — Я его расспрашивала о том, как он там оказался. «На стройке мест не было, и мы решили уехать». До этого я его просила, на коленях умоляла: не надо никуда ехать, никаких строек, ничего. Здесь всё рядом, всё дома. «Зачем ты пошел? Для чего это было нужно?» — «Я хотел заработать». Вот и заработал.

После заключения второго контракта супруги думали, что Александр вернется домой через год. Контракт оказался бессрочным.

После этого и начались проблемы со здоровьем, о которых говорила Валентина Шаршакова. Правда, заметила она их только в феврале, когда муж вернулся домой в отпуск. По ее словам, вся семья не узнала Александра.

— Он выглядел, конечно, не очень… Оказалось, у него пальцы рук согнулись так, что он ложку не мог держать. Как он говорил, там у него было предынфарктное состояние: давление сильно скакануло, в медицинских документах это зафиксировано, лечение ему назначено. После этого он стал заикаться, на горле что-то появилось, в почке — киста. Думаю, еще простыл, потому что в командировке был долго, а там окопы. Мы его не узнаем просто.

Сам Александр, по словам его супруги, тоже понимает ухудшение своего состояния.

— Недавно он звонит и говорит: «Меня направили на военно-врачебную комиссию, должны признать негодным к службе», — говорит Валентина Шаршакова. — Проходит неделя, мне звонит какой-то старший лейтенант, говорит, что всё должно быть только с его разрешения, в том числе назначение их адвоката. Я посоветовалась с родными, понимали, что что-то не то происходит. Спросили его: «Тебя обижают?» — «Нет, никто не обижает, со мной всё хорошо». В итоге решили, что будем со своим адвокатом, попросила отправить его на врачебную комиссию. «Пока нет машины, только через месяц будет, — говорит мне муж. — Если я сейчас с их адвокатом не буду, то меня отправят в штурмовой отряд».

По словам адвоката Романа Зайцева, представляющего интересы Валентины Шаршаковой, контракт Александр с Минобороны России изначально не должен был заключен.

— С человеком, имеющим такой диагноз, изначально не могли заключить контракт. Диагноз соответствует категории Д, то есть «негоден к военной службе» или полное освобождение от воинских обязанностей. При заключении контракта должны были нормально провести военно-врачебную комиссию, где присутствует ряд специалистов, в том числе психиатр. Соответственно, полагаю, что на его состояние внимания не обратили, и он тоже не предоставил необходимые документы. Соответственно, службу проходить он не может.

Сейчас Валентина Шаршакова переживает, что на мужа оказывается давление в войсковой части. Она тоже подозревает, что комиссия могла быть проведена некорректно.

— Муж звонит, плачет и говорит: «Мне сказали: надо пройти тест. Ты меня не ругай, но я прошел. Они мне диктовали, а я отвечал на вопросы. Я расписался только». Полагаю, что, когда он пошел подписывать контракт, тесты проходились так же. Такое впечатление, что он всего боится. Сейчас даже я его спрашиваю: «Тебя бьют?» — «Нет, меня не бьют». «У тебя деньги вымогают?» — «Нет, деньги не вымогают». Когда он так говорит, мы думаем, что рядом с ним кто-то стоит, всё звучит как-то заучено.

Чтобы лучше понять ситуацию, мы обратились ко врачу-психиатру Научного центра персонализированной медицины с 30-летним стажем Надежде Соловьевой. Она объяснила, что название диагноза «олигофрения в степени имбецильности» на сегодняшний день не актуально.

— Это диагноз из Международной классификации болезней девятого пересмотра, а у нас с 1999 года действует МКБ-10, где эти термины были признаны устаревшими и переименованы в основном с целью антистигмы, чтобы не было клеймование, а общество было более лояльным. На сегодняшний день правильно называть диагноз «умственная отсталость». Степень умственной отсталости выставляют в зависимости от уровня IQ, причем бывает он вербальный и невербальный.

В таком случае, по словам Надежды Соловьевой, человека нельзя однозначно признать умственно отсталым.

— Всё-таки ключевая история для людей с диагнозом — это сниженный невербальный интеллект, когда он и сказать не может, и понять. При этом может быть высокий вербальный интеллект: тогда человек похож на попугая, который учится говорить много нужных слов, но суть их не понимает. Фактически люди с умственной отсталостью не имеют достаточного уровня абстрактного мышления. Из-за этого часто они неспособны самостоятельно отстоять свои права и обязанности, если говорить о дееспособности, которая может быть у них ограниченной или отсутствовать в принципе.

По мнению Надежды Соловьевой, диагноз поставленный в детстве, может не отражать нынешнее положение дел.

— Я бы советовала пересмотреть, переоценить интеллектуальное развитие. Очень часто бывает, что люди поздно созревают, и на момент постановки диагноза интеллект недостаточно проявил себя или были формальные условия оценки, которые не позволили человеку показать всего своего потенциала. Редко, когда диагнозы пересматриваются с возрастом, но тем не менее такое бывает. Более того, даже человек с имбецильностью может быть достаточно ориентирован в текущей жизни. Он может не уметь считать, но спокойно пользоваться калькулятором, например.

В случае Александра, по словам Надежды Соловьевой, может быть два вероятных развития событий, связанных с его диагнозом.

— Если диагноз был поставлен верно, то измениться он не мог, и не заметить умственную отсталость невозможно, если ты сам не имеешь ее. Однако если с детства что-то поменялось, значит сам диагноз был выставлен ошибочно. Суждения противоречат одно другому, соответственно, надо искать, где и кто сделал ошибку.

Редакция V1.RU направила официальные письменные запросы в профильные военные ведомства с целью выяснить, действительно ли медкомиссия была проведена с ошибками и по каким причинам это произошло.