Главное — не вопрос «писал ли Ульянов» и не «получал ли он деньги»: анализ скандального дела блогеров-вымогателей в Волгограде

В Волгограде идет судебный процесс по обвинению в вымогательстве блогера и общественника Алексея Ульянова, по делу которого проходит известный в городе-герое журналист и политолог Михаил Серенко, также обвиняемый по целому ряду статей Уголовного кодекса, в том числе в реабилитации нацизма, клевете и понуждении к действиям сексуального характера. Следствие уверяет, что вина блогера полностью доказана, а Алексей Ульянов наотрез отказывается признавать вину и называет дело «политическим заказом».

Свой анализ «дела о блогерах-вымогателях» по всему, что появилось или еще осталось в открытых источниках, сделал российский предприниматель и общественный деятель, известный в Волгограде и Москве как человек, чья биография тесно связана с резонансными судебными процессами и отдельными правоохранительными ведомствами. Его полные данные известны V1.RU, но не публикуются по договоренности с автором мнения.

В деле Алексея Ульянова ключевой юридический вопрос не в том, вел ли он активную публичную деятельность, писал ли резкие тексты, получал ли оплату за публикации и занимал ли сторону Игоря Дайлиденко в конфликте с Рашидом Карсаковым. Всё это может иметь значение для оценки контекста, мотива, репутационной составляющей и возможных гражданско-правовых претензий.

Но для статьи 163 УК РФ «Вымогательство» главный вопрос уже, было ли предъявлено конкретное имущественное требование под угрозой распространения или продолжения распространения порочащих сведений и доказано ли участие именно Ульянова в такой схеме?

Статья 163 УК РФ описывает вымогательство как требование передачи чужого имущества, права на имущество или совершения действий имущественного характера под угрозой насилия, уничтожения имущества, распространения сведений, позорящих потерпевшего или его близких, либо иных сведений, которые могут причинить существенный вред их правам или законным интересам. Квалифицированные составы включают, в частности, группу лиц по предварительному сговору, крупный размер и особо крупный размер.

Специального примечания именно к статье 163 УК РФ нет. Размер для «крупного» и «особо крупного» определяется через общее примечание к статье 158 УК РФ «Кража» для преступлений против собственности, а Пленум Верховного суда отдельно разъясняет, что при вымогательстве крупный или особо крупный размер определяется по пункту 4 примечания к статье 158 УК РФ. Поэтому публично называемые 6 миллионов рублей, если именно они являются предметом требования, юридически ложатся в конструкцию особо крупного размера.

Пленум Верховного Суда указывает еще несколько важных вещей. Во-первых, угроза должна восприниматься потерпевшим как реальная. Во-вторых, не имеет значения, должна ли угроза быть исполнена немедленно или в будущем. В-третьих, вымогательство считается оконченным уже с момента доведения требования, соединенного с угрозой, до потерпевшего; то есть фактическая передача денег для окончания состава не обязательна.

Это значит, что для 163-й нужна связка в виде требования денег или имущественной выгоды + угроза + доведение этой связки до потерпевшего или его представителя + умысел на получение материальной выгоды.

Само по себе наличие негативных публикаций еще не образует состав. Само по себе получение денег за публикации тоже еще не образует состав. Уголовно-правовая граница возникает там, где появляется формула: «передай деньги — иначе распространю, продолжу распространять или не прекращу распространять сведения, которые могут нанести вред».

Пленум Верховного суда прямо разъясняет: для вымогательства не имеет значения, соответствуют ли действительности сведения, под угрозой распространения которых предъявлено требование. Если человека заставляют платить под угрозой публикации сведений, позорящих его или подрывающих репутацию, то правдивость или ложность этих сведений не снимает вопрос о 163 УК РФ.

Но отсюда нельзя делать обратный вывод, что любая резкая или порочащая публикация автоматически превращается в вымогательство. Если Алексей Ульянов писал по заказу Игоря Дайлиденко о конфликте Дайлиденко и Карсакова, то сама по себе такая модель может быть:

• платной информационной кампанией;

• серым или черным PR;

• предметом гражданского иска о защите чести, достоинства и деловой репутации;

• при наличии заведомой ложности — потенциально вопросом о клевете;

• но не автоматически вымогательством.

Для 163-й следствию нужно доказать не просто «он писал плохо» и не просто «ему платили», а то, что Ульянов участвовал именно в схеме получения денег от потерпевшего или его представителей за молчание, остановку публикаций или нераспространение информации.

V1.RU еще 3 декабря 2025 года писал со слов супруги Ульянова, что в фабуле дела назывались Игорь Дайлиденко, Рашид Карсаков и Михаил Серенко, а дело возбуждено по ч. 1 и ч. 3 ст. 163 УК РФ; там же указывалось, что следователей интересовала фактура по делу Дайлиденко.

4 декабря 2025 года V1.RU опубликовал репортаж из суда по мере пресечения. По версии СК, начиная с 2020 года Ульянов якобы требовал деньги от руководителей организаций и граждан за нераспространение порочащих сведений. Cуммы назывались от 100 тысяч до 6 миллионов рублей. В этой же публикации V1.RU передал ключевую позицию самого Алексея Ульянова: он признавал, что брал деньги за публикации, в том числе от Дайлиденко, но отрицал, что вымогал деньги за молчание.

Особенно важно, что V1.RU приводит смысловую формулу позиции Ульянова: он говорил, что не предлагал людям платить за то, чтобы он «что-то не делал», утверждал, что требований никому не предъявлял, а публикации продолжались потому, что он общался с Дайлиденко, а не с Карсаковым.

12 декабря 2025 года V1.RU отдельно указал, что пресс-служба суда уточнила: по версии следствия, Ульянов не получил от 100 тысяч до 6 миллионов рублей, а «намеревался получать» такие суммы. Это важно именно в логике 163 УК РФ: формальный состав вымогательства может считаться оконченным и без фактической передачи денег, если требование под угрозой доведено до потерпевшего.

24 июня 2026 года V1.RU писал о первом заседании по существу: Ульянов не признал вину и называл дело политическим заказом; в той же публикации снова фиксировалась линия о том, что Дайлиденко платил Ульянову за публикации.

Открытый массив публикаций Ульянова показывает, что тема конфликта Дайлиденко и Карсакова действительно была не разовой. Это не один случайный пост, а длительная информационная линия.

• Еще 22 сентября 2020 года в блоге Ульянова была публикация «Волгоградское, Липецкое или Мальта? ТД „Зерно Заволжья“», где поднимались вопросы вокруг торгового дома «Зерно Заволжья», налоговой/регистрационной структуры и возможного интереса силовых и финансовых органов. Этот ранний материал важен тем, что показывает: тема «Зерна Заволжья» появилась у Ульянова уже в 2020 году, то есть примерно в тот период, который следствие называет началом фабулы;

• 16 сентября 2021 года был опубликован материал «Сомнительные операции ТД „Зерно Заволжья“ всплывают из материалов уголовного дела». В нем Рашид Карсаков описывается как учредитель крупного ТД «Зерно Заволжья», а конфликт с Игорем Дайлиденко подается как часть истории бывших бизнес-партнеров;

• 27 сентября 2021 года в публикации «Свежий пример как шьются уголовные дела…» Ульянов снова возвращался к материалам дела Дайлиденко, сомнительным, по его мнению, документам и возможной фабрикации. Важно, что он прямо маркировал отдельные утверждения как свое личное мнение;

• 20 декабря 2021 года в публикации «Подставить любой ценой и всё забрать!» конфликт был описан как спор двух крупных бизнесменов в зерновой сфере — Рашида Карсакова и Игоря Дайлиденко; смысл материала был в том, что бизнес-партнеры решили разойтись, но, по версии, изложенной в публикации, ситуация пошла по силовому и имущественному сценарию;

• 21 февраля 2022 года в публикации «Зерновая Хартия и нехартийное поведение ее участников» Ульянов писал о перевозках, документах, ООО «Белавтосервис», ООО «Житница», ТД «Зерно Заволжья», ООО «Астон» и снова связывал материал с конфликтом Карсакова и Дайлиденко;

• 27 июня 2022 года в материале «Арбитры из ГСУ. Закон или игра в одни ворота?» конфликт прямо описывался как корпоративный спор между Карсаковым и Дайлиденко, где, по версии публикации, вместо нормального арбитражного раздела бизнеса появились «арбитры» в погонах;

• в 2023 году эта линия продолжалась уже через материалы, явно поданные как позиция Дайлиденко или его семьи. Например, в публикации «Размышления из тюрьмы: Вера, спорт, суд. Мысли Игоря Дайлиденко» Ульянов указывал, что текст передан родными Дайлиденко, а теги материала снова вели к «Зерну Заволжья» и Карсакову;

• 7 июля 2023 года в публикации «Прошу Бастрыкина Александра Ивановича и ФСБ России спасти нашу семью…» была изложена версия Натальи Дайлиденко о конфликте с Карсаковым, бизнесе и уголовном деле. Там прямо говорится, что в 2020 году у Рашида Карсакова и Игоря Дайлиденко начался конфликт, а Дайлиденко предлагал провести аудит и разойтись;

• 13 сентября 2023 года в публикации «Суды забыли о законе? Фабрика уголовных дел!» снова излагалась версия Дайлиденко и его семьи: уголовное дело называлось сфабрикованным, а гражданские и имущественные споры — способом давления. Важно, что Ульянов в таких материалах указывал: текст написан со слов Натальи Дайлиденко, а другая сторона может дать свою позицию.

Эти публикации имеют двойное значение.

Для защиты они работают так: Ульянов действительно вел линию публикаций в интересах или с позиции Дайлиденко, и многие материалы сами маркировались как позиция Дайлиденко, его семьи или одной из сторон конфликта. Это укладывается в версию «мне платили за публикации», а не обязательно в версию «мне платили за молчание».

Для обвинения этот же массив может работать иначе: если следствие докажет, что публикации использовались как инструмент давления на Карсакова, а затем через Михаила Серенко или иного посредника было предъявлено требование платить за прекращение такого давления, то эти публикации становятся фоном реальности угрозы.

Но сами по себе публикации не закрывают главный элемент состава: кто, когда, кому и в какой форме предъявил имущественное требование под угрозой?

По Анатолию Мещерякову публичный массив выглядит иначе. Здесь найдены материалы Ульянова, связанные с управляющими компаниями, ЖКХ, «Новым Домом», «Сигма-Юг», «Альфа Юг» и другими структурами.

• 28 июня 2021 года была публикация «Добросовестные УК Волгограда и жители пожаловались президенту на рейдерские захваты домов». В ней упоминались управляющие компании Мещерякова, Новолокина и Клычева, а также утверждения о сфере ЖКХ и возможных злоупотреблениях. Существенно, что в самой публикации позднее появились опровержения: Ульянов сообщил о решениях арбитражного суда, которыми отдельные сведения о «Альфа Юг» и «Сигма-Юг» признаны недостоверными и порочащими деловую репутацию;

• 21 сентября 2022 года в публикации «Я считаю, на меня оказывают давление и преследование судами за мою общественную деятельность» Ульянов писал о судах с управляющими компаниями и о своем субъективном мнении о связях ряда УК. Там также фигурирует тег «Мещеряков А. Э.».

То есть по Мещерякову открытая фактура пока больше похожа на конфликт вокруг ЖКХ, управляющих компаний, публикаций, судов о репутации и опровержений. Чтобы этот блок стал 163 УК РФ, следствию также нужно показать не просто публикации и не просто конфликт, а конкретную формулу требования: кому, когда, сколько, за что именно, под какой угрозой и как это связывается с Ульяновым.

Показания Михаила Серенко по Анатолию Мещерякову в публичном пересказе V1 и других СМИ пока звучат заметно менее определенно, чем по Рашиду Карсакову: Серенко говорил, что история с Мещеряковым «смешная» или «мутная», что жена Мещерякова просила что-то написать про мужа, и что Ульянов обращался к нему по поводу публикации. Но из этого само по себе еще не возникает доказанная конструкция вымогательства.

Самый сильный публичный элемент обвинительной версии — показания Михаила Серенко.

По пересказу V1.RU, Михаил Серенко заявил, что они с Алексеем Ульяновым получили от Рашида Карсакова, владельца ООО «Торговый дом „Зерно Заволжья“», 6 млн рублей. V1.RU также передает вопрос прокурора о том, была ли договоренность за вознаграждение не публиковать сведения, порочащие честь и достоинство Карсакова, и ответ Серенко в утвердительной логике.

В другом фрагменте V1.RU передает, что деньги переводились на счет ИП Серенко, а половину он отдавал Ульянову; также фигурирует вопрос прокурора о том, с кем была придумана «схема вымогательства».

Некоторые СМИ более подробно пересказывают: Серенко говорил о 200 тысячах рублей в месяц, о перечислениях до 2023 года, о том, что деньги платили, чтобы Ульянов не писал о Рашиде Карсакове, об актах выполненных работ как о «консультациях», о передаче 100 тысяч рублей Ульянову в гостинице «Старый Сталинград», а также о версии, что на встрече они «договорились нажать на стоп» взамен на деньги.

Если эти показания подтверждаются объективными доказательствами, они действительно могут ложиться в фабулу 163 УК РФ. Потому что это уже не модель «Дайлиденко платит за публикации против Карсакова», а модель «представитель стороны Карсакова платит за прекращение негатива».

Но здесь принципиально важно: показания Серенко не делают Ульянова автоматически виновным.

• По УПК РФ обвиняемый считается невиновным, пока его виновность не доказана в установленном законом порядке и не установлена вступившим в законную силу приговором суда; бремя доказывания обвинения и опровержения доводов защиты лежит на стороне обвинения;

• статья 73 УПК РФ требует доказывать событие преступления — время, место, способ и другие обстоятельства, виновность лица, форму вины, мотивы, характер и размер вреда;

• статья 87 УПК РФ требует проверять доказательства путем сопоставления с другими доказательствами, установления источников и получения подтверждающих или опровергающих данных;

• статья 88 УПК РФ требует оценивать каждое доказательство по относимости, допустимости и достоверности, а всю совокупность — по достаточности;

• статья 75 УПК РФ отдельно признаёт недопустимыми показания свидетеля, основанные на догадке, предположении, слухе или без указания источника осведомленности. Это важно для разделения того, что Серенко видел и делал лично, и того, что он знает со слов Булгакова, Ульянова или иных лиц;

• статья 302 УПК РФ прямо запрещает основывать обвинительный приговор на предположениях: виновность должна быть подтверждена совокупностью исследованных судом доказательств.

Поэтому вопрос не только в том, что сказал Серенко. Вопрос в том, подтверждается ли это перепиской; аудио- или видеозаписями; банковскими выписками; актами выполненных работ; назначениями платежей; данными о снятии наличных; показаниями Булгакова; показаниями Карсакова или его представителей; датами публикаций и паузами в публикациях; экспертизой содержания публикаций; очными ставками или проверкой расхождений между показаниями Серенко на следствии и в суде.

Особенно важно, что в СМИ сообщали: Серенко сам говорил о проблемах с памятью, а защита обращала внимание на расхождения его судебных показаний с показаниями на следствии. Это не доказывает ложность показаний, но делает обязательной их проверку объективной фактурой.

Отдельного анализа требует роль Андрея Булгакова. По публичным пересказам заседания, именно он появляется в показаниях Михаила Серенко как человек, через которого возник контакт со стороной Карсакова. Серенко описывал Булгакова как начальника службы безопасности ТД «Зерно Заволжья» и утверждал, что именно через него обсуждалась история с «нейтрализацией» негативной информации.

Если эта версия точна, Булгаков — не второстепенный свидетель, а одна из ключевых фигур для проверки всей фабулы. Он потенциально соединяет сторону Карсакова, Серенко как получателя денег на ИП и Ульянова как предполагаемого участника схемы прекращения публикаций.

Первый вопрос: в каком статусе действовал Булгаков? Он был сотрудником службы безопасности, представителем ТД «Зерно Заволжья», представителем лично Карсакова, неформальным переговорщиком или самостоятельным участником контактов? Для 163 УК РФ это важно, потому что требование под угрозой должно быть доведено до потерпевшего или его представителя. Если Булгаков был представителем потерпевшей стороны, суду нужно установить, кто дал ему полномочия вести такие переговоры, кому он докладывал и кто санкционировал дальнейшие действия.

Второй вопрос: от кого исходила инициатива платить деньги? Если сначала было требование со стороны Ульянова или Серенко в логике «платите — иначе продолжим публикации», это одна юридическая конструкция. Если же представители стороны Карсакова сами предложили деньги за «нейтрализацию» негатива, тогда нужно точно установить, где именно возникло вымогательство, кто сформулировал угрозу и кто был носителем преступного умысла.

Третий вопрос: почему, если ситуация воспринималась как вымогательство, не была сразу реализована процессуально чистая схема фиксации преступления? В подобных ситуациях обычно возможны заявление в правоохранительные органы, оперативное сопровождение, контролируемая передача денег, аудио- и видеозапись переговоров, оперативный эксперимент. Такая фиксация значительно упростила бы работу следствия и последующее судебное разбирательство: суду было бы проще установить, кто именно предъявил требование, какую сумму называл, какие угрозы высказывал и кто получал деньги.

Конечно, потерпевший не обязан действовать именно так. Компания или частное лицо могут бояться репутационного ущерба, не доверять правоохранительным органам, пытаться погасить конфликт неформально или выбрать ошибочную переговорную стратегию. Но когда в качестве посредника фигурирует начальник службы безопасности крупного торгового дома, вопрос становится особенно значимым: почему была выбрана модель платежей через ИП Серенко и акты консультаций, а не обращение в правоохранительные органы и фиксация предполагаемого вымогательства на начальном этапе?

Отдельной проверки требует биография Булгакова. В России сложилась практика, при которой на должности начальников служб безопасности крупных коммерческих структур нередко приходят бывшие сотрудники правоохранительных органов. В публичном обсуждении дела также звучит тезис, что в одном из силовых ведомств региона работал полный тезка Андрея Булгакова. Сам по себе факт совпадения фамилии, имени и отчества еще не доказывает, что речь идет об одном и том же человеке. Но если это подтвердится, вопрос станет еще острее: почему человек с возможным опытом работы в правоохранительных органах, оказавшись в ситуации предполагаемого вымогательства, не пошел по пути процессуальной фиксации, а участвовал в неформальной схеме платежей?

Этот вопрос не доказывает невиновность Ульянова. Но он важен для оценки всей фабулы. Если Булгаков был ключевым посредником, суд должен установить, что именно он слышал лично, кому докладывал, кто согласовывал платежи, как оформлялись документы, понимал ли он истинное назначение переводов и может ли он подтвердить конкретное требование Ульянова под угрозой.

Если Булгаков подтверждает конкретное требование, сумму, угрозу, даты, участников и связь Ульянова с этой схемой, это усиливает обвинение.

Если же Булгаков подтверждает только общий факт переговоров о «нейтрализации негатива», но не указывает конкретное требование Ульянова, это оставляет пространство для версии защиты: речь шла о грязной медийной войне и попытке погасить информационный конфликт, но не о доказанном вымогательстве.

Защитная логика здесь может быть сформулирована так: Алексей Ульянов не отрицает, что получал деньги за публикации. Он отрицает, что требовал деньги у потерпевших за непубликацию или прекращение публикаций.

И это существенное различие.

Если Дайлиденко или его семья обращались к Ульянову, чтобы тот освещал их версию конфликта с Карсаковым, это может быть оплаченной медийной услугой, даже если этически и репутационно такая модель выглядит сомнительно. Открытые публикации самого Ульянова подтверждают, что он действительно размещал позицию Дайлиденко и его семьи, часто прямо указывая, что материал написан со слов Натальи Дайлиденко или содержит мнение одной из сторон.

Более того, в одной из теговых страниц по Дайлиденко содержится формулировка, что сам Игорь Дайлиденко через семью обратился к блогеру Ульянову, чтобы тот осветил ситуацию, о которой Дайлиденко писал в госорганы. Это хорошо ложится в публичную версию Ульянова: деньги и материалы шли от стороны, заинтересованной в публикациях, а не от стороны, заинтересованной в молчании.

В пользу защиты работает и аргумент о продолжении публикаций. Некоторые СМИ передают, что Ульянов в суде возражал Серенко и говорил: он все эти годы публиковал материалы о Карсакове, что, по его мнению, опровергает версию получения денег от бизнесмена за молчание.

Юридически этот аргумент не абсолютный. Поскольку вымогательство окончено уже в момент доведения требования под угрозой, последующее нарушение договоренности или продолжение публикаций само по себе не исключает состав. Но фактически это серьезный вопрос к версии обвинения: если деньги платились за «стоп», почему «стоп» не наступил, кто контролировал остановку публикаций и понимал ли Ульянов источник и назначение денег, если такие передачи действительно были?

Обвинительная логика будет строиться иначе.

Следствие может утверждать, что публикации Ульянова создавали информационное давление на Карсакова, а затем через Серенко, Булгакова или иных посредников была предложена схема: платить регулярно, чтобы прекратить негатив или не усиливать его. Если в деле есть переписка, аудио, показания представителя потерпевшего, банковские платежи, акты и подтверждение передачи части денег Ульянову, то это уже не просто «медийная война», а возможный состав 163 УК РФ.

Пленум Верховного суда прямо допускает квалификацию группы лиц по предварительному сговору, если между соучастниками распределены роли: один высказывает требование, другой выражает угрозу, третий выполняет иную часть объективной стороны. Но если лицо только заранее обещало передавать исполнителю имущество без участия в объективной стороне, это уже может быть не соисполнительство, а пособничество.

Поэтому для дела Ульянова решающим будет не просто факт передачи денег Серенко и не просто факт публикаций Ульянова.

Решающее — доказать, что Ульянов:

• знал, что деньги идут от Карсакова или его представителей;

• понимал, что это плата не за публикации от Дайлиденко, а за прекращение негативной кампании;

• согласился на эту роль;

• своим поведением обеспечивал угрозу или ее прекращение;

• получал долю именно как участник этой схемы.

Без этого есть риск подмены состава: «писал негатив + получал деньги» превращается в «вымогал», хотя уголовный закон требует более конкретной конструкции.

Юридически нормальная фабула по статье 163 УК РФ должна быть конкретной. Суду нужно установить: когда возник умысел; где и между кем была договоренность; какова роль Серенко; какова роль Ульянова; кто был адресатом требования; кто именно представлял Карсакова; какая сумма требовалась; какая угроза была высказана; какие сведения считались порочащими; как потерпевший или представитель воспринял угрозу; какие платежи были совершены; какие документы оформлялись; каким образом деньги передавались Ульянову; какие объективные доказательства это подтверждают.

Формула «в неустановленное время, в неустановленном месте у Ульянова и Серенко возник преступный умысел» сама по себе для качественного обвинительного приговора недостаточна. Она может быть технической частью обвинения, но ее нужно наполнять доказательствами: датами, встречами, переводами, перепиской, аудио, свидетелями, цифровыми следами, показаниями посредников.

Иначе получается опасная логика: человек писал резко, деньги за публикации получал, значит, вымогал. УПК и Пленум требуют другого уровня доказывания.

По Анатолию Мещерякову публичная картина пока слабее и менее определенная.

Есть публикации Ульянова про управляющие компании и ЖКХ, где упоминаются Мещеряков, Новолокин, Клычев и связанные, по версии авторов обращений, структуры. Есть последующие опровержения по части сведений на основании арбитражных решений. Это показывает наличие репутационного и гражданско-правового конфликта, но не автоматически уголовное вымогательство.

Есть показания Серенко, что Инна Мещерякова просила что-то написать про мужа, а Ульянов обращался к Серенко по поводу публикации. Но из этого не видно всех обязательных элементов 163-й: требования, суммы, угрозы, адресата, доведения угрозы до потерпевшего и роли Ульянова в получении имущественной выгоды.

Поэтому по эпизоду Мещерякова суду нужно отдельно установить: какое именно требование было предъявлено; кому оно было предъявлено; какая сумма фигурировала; что именно обещали опубликовать или не публиковать; кто был посредником; как это связано с Ульяновым; есть ли объективные подтверждения, кроме пересказа Серенко?

Без этого эпизод Мещерякова рискует выглядеть не как законченная фабула вымогательства, а как общий фон конфликтных публикаций вокруг управляющих компаний.

Российская практика последних лет действительно знает дела, где администраторов Telegram-каналов осуждали по 163 УК РФ за схемы, похожие на «блок на негатив». Например, Хамовнический суд Москвы в 2023 году признал администраторов канала «Проект Сканер» и еще одного политического ресурса виновными по п. «а» ч. 3 ст. 163 УК РФ и назначил каждому 8 лет лишения свободы.

Юридическое сообщество отдельно обсуждает риски услуг по удалению негативных публикаций и «блокам на негатив»: часть таких моделей следствие и суды квалифицируют как вымогательство, хотя в экспертной среде есть спор о том, всегда ли ст. 163 УК РФ корректно охватывает новые медийные практики.

Есть и более широкий публичный контекст: Ростех в 2025 году предлагал выделить отдельную норму для «блоков на негатив», а Forbes приводил позиции юристов, где одни считали, что действующая 163-я уже охватывает такие случаи, а другие — что это новый вид шантажа и требует отдельного регулирования.

Для дела Ульянова это сравнение полезно, но ограниченно. Оно показывает: если есть доказанный «блок на негатив» — плата за отказ от публикации, удаление или прекращение негатива, — 163 УК РФ действительно может применяться.

Но эта практика не доказывает вину Ульянова. Она только задает стандарт: в таких делах должны быть конкретные переговоры, конкретное требование, конкретная угроза, конкретный потерпевший, движение денег и связь обвиняемого с этой схемой.

Первая модель — защитная. Ульянов вел платную информационную кампанию в интересах Дайлиденко или его семьи. Он публиковал материалы о конфликте Дайлиденко и Карсакова, часто прямо обозначая их как позицию одной стороны. Деньги, по его версии, платил тот, кому было выгодно, чтобы публикации выходили, а не тот, кому было выгодно, чтобы они прекратились. Такая модель может быть этически спорной, репутационно токсичной, потенциально гражданско-правовой или даже клеветнической при заведомой ложности сведений, но сама по себе не равна 163 УК РФ.

Вторая модель — обвинительная. Ульянов и Серенко, по версии обвинения и по показаниям Серенко, могли использовать негативные публикации как инструмент давления на Карсакова, после чего через посредников была согласована плата за прекращение или сдерживание негатива. Если это подтверждено перепиской, платежами, актами, показаниями посредников и доказательствами передачи доли Ульянову, такая модель может образовывать вымогательство группой лиц и в особо крупном размере.

По Рашиду Карсакову публично есть сильные для обвинения показания Михаила Серенко, но они требуют объективного подтверждения.

По Анатолию Мещерякову публичная фабула пока выглядит более размытой: есть конфликтные публикации и репутационные споры, но из открытых данных пока не видно полной конструкции 163 УК РФ.

Именно поэтому в юридическом комментарии я бы ставил финальный акцент так:

• платные публикации — это не автоматически вымогательство;

• продолжение негативных публикаций после предполагаемой оплаты за «стоп» — не автоматическое оправдание, но серьезный вопрос к фабуле;

• показания Серенко — важное доказательство, но не приговор.

Для 163 УК РФ суд обязан увидеть не медийный шум, а конкретное требование, конкретную угрозу, конкретного адресата, конкретную сумму и доказанную роль каждого участника.