«Я платил, чтобы мне помогли умереть»: инвалид из Волгограда 42 года жил без паспорта — по документам он даже не родился

Больше 40 лет волгоградец Эдуард Муратов жил под именем человека, который в реальности никогда не рождался. Он долгие годы безуспешно пытался получить паспорт, а когда его парализовало после ранения  — несколько лет не мог вернуться домой или получить минимальную медицинскую помощь.

Журналисты V1.RU узнали, как человек почти полвека жил без главного удостоверения личности и почему некоторым людям приходится через суд доказывать государству, что они живы и существуют. Чтобы сохранить детали, рассказ Эдуарда мы передали от первого лица.

Моя биологическая мама начала встречаться со своим будущим мужем еще в студенчестве. Тот учился на первом курсе Политеха, пока она уже заканчивала четвёртый. Родители папы были выходцами из немцев Поволжья, и когда в конце 80-х начал подниматься «железный занавес», те уехали в Германию, где им выдали жилье.

Отец после выпуска сразу уехал за ними, а мать осталась тут, работать на тракторном заводе. Когда я родился, ей пришлось уволиться, и комнату в рабочем общежитии, где мы и жили, она потеряла. Вместе с маленьким мной ее бы не пустили заграницу, поэтому она решила пристроить меня к дальнему родственнику, который как раз женился. Завести детей они очень хотели, но обоим уже было за 40, и иметь своих не могли. Поэтому с радостью согласились за мной временно присмотреть.

Мне тогда было не больше полутора лет, поэтому маму я почти не запомнил. Один раз она пыталась вернуть меня, звала с собой. А я отказывался. Не узнавал ее и жался к мачехе. Тогда я увидел настоящую маму в последний раз.

Кровные родители назвали меня Эдуардом, на немецкий лад. Но для России 80-х имя было диковинным, поэтому приемные родители назвали меня Андреем. Фамилию и отчество дали по отчиму, чтобы не было проблем: если бы в опеке узнали, что они воспитывают чужого ребенка, то появились вопросы — а кто они вообще такие и где мои настоящие родители? А дела с документами решали на словах или «задним числом».

От мачехи какую-то любовь я все же чувствовал, а вот отчима своего недолюбливал. Он страдал от шизофрении и контузии, которую получил в 1943-ем: во время бомбардировки Сталинграда в дом его семьи попала бомба, и он был единственным выжившим. В своей жизни он почти никогда не работал и жил за счет пенсии по инвалидности. Временами у него возникали бредовые идеи, которым мачеха полностью потакала. Например, когда он начал разводить голубей в квартире, то нам приходилось жить с этими голубями.

Ненависть к нему проснулась в третьем классе. Как-то раз я прогуливал школу и не успел вернуться до звонка. Забегаю — а он стоит в фойе, пьяный. Увидел, что я с улицы зашел, и со всей силы ударил меня в нос, на глазах родителей и первоклашек. После этого в школе собирали педсовет, на котором решили лишить его родительских прав. Тогда-то впервые и выяснилось, что лишать их нечего: никаких прав на меня у них никогда и не было.

Лишать меня даже приемной семьи в школе не стали, а отчима за случившееся на год упрятали в психбольницу. Тогда же мачеха решила выйти на пенсию и стала к нему ежедневно ездить. Дома я ее почти не видел: уезжала она на электричке рано утром, и возвращалась домой уже затемно. Никто меня не контролировал, поэтому жить я начал, воспитываемый улицей.

Тогда у меня появились первые проблемы с законом: На учете в детской комнате милиции я стоял с 12 лет, в основном за кражи. Такими же были мои друзья-одноклассники. Компанией мы ходили по дворам и постоянно искали, где и что можно стянуть. Воровали мелочь из автобусов, покупали на нее сосиски в тесте и газировку. Радовались, что едим что-то кроме хлеба с чаем.

Не могу сказать, что мы голодали: на столе всегда был хлеб, а на плите супчик. Но мне, как подростку, хотелось чего-то большего, чем супчик. Хотелось и одеваться красиво, и кушать вкусно. Так как родители себе этого позволить не могли, а просить что-то я с девства не приучен, то никогда не ждал, пока родители мне что-то купят, оденут или обуют. Я всего добивался сам.

Тогда мы с компанией обносили автобусы на автовокзале. Это было начало 90-х, кассы в привычном понимании не работали, и билеты водители продавали прямо на ходу, рассчитывая за наличку, которую возили с собой в чемоданчике. В кафе и туалет с ним, никто не ходил: деньги водители оставляли в салоне, а автобус закрывали на ключ. Открытой оставалась только узкая форточка на окне. Взрослый человек туда бы не пролез, а мы в 12 лет могли. Забирались внутрь, выкидывали чемодан через окно, а потом вылезали сами и убегали в лесополосу неподалеку.

Тогда я первый раз почувствовал вкус денег. Суммы с таких краж были внушительные: после одной удачной вылазки я мог позволить себе купить музыкальный центр. Любое мороженое, любой «сникерс» или «пепси» — все это стало доступным. Но большие суммы я сам тратить не мог: каждому будет понятно, что таких денег у ребенка быть не может. Поэтому я их отдавал маме. Говорил, что заработал. Она никогда меня не расспрашивала и с радостью их принимала. Эти деньги копились, и в конце месяца она покупала для меня любую дорогую вещь, что попрошу. Не каждый мажор-одноклассник мог одеться на линейку 1 сентября так, как я.

Школу я тогда перестал посещать совсем. Я ее особо и не любил. Умом понимал, что нужно получить аттестат, но знания считал не столь важными. Выходил из дома, шел в сторону школы, а прямо перед ней поворачивал направо — к автовокзалу. У меня уже были карманные деньги, поэтому я мог купить себе мороженного, пострелять в тире. Зачем мне нужна эта школа?

Весь школьный дневник был в отметках о моих прогулах. Учителя мне ставили двойки, писали жалобы, но до мамы это никогда не доходило. У меня их было два: один для школы, весь «красный» от замечаний, а второй для дома. В нем я ставил себе хорошие оценки, а потом показывал его маме. А чтобы не задавала вопросов, давал каждый вечер какую-то денежку. Уличная жизнь уже вошла в привычку.

Когда учителя поняли, что жалобы в дневнике не работают, то пошли на принцип: подкараулили мать возле дома и рассказали ей обо мне все, как оно есть. Она пыталась меня перевоспитывать: ходила со мной в школу, сидела со мной на уроках. Но ни она, ни учителя для меня уже не были авторитетом. Мог спокойно встать посреди урока и уйти. Я уже никого не слушал. Из-за прогулов в школе меня оставили на второй год.

Чтобы повлиять на таких, как я, решили организовать «класс коррекции». Это была уже середина 90-х. Собрали там человек пятнадцать, включая меня. Были там и мальчики, и девочки — самые неуправляемые дети из школы. Классным руководителем у нас поставили мужчину, который начал заниматься с нами физическим воспитанием. Каждую пятницу он проводил с классом «профилактическую беседу»: просматривал школьный журнал, и за каждую двойку или прогул нас наказывали. Провинившегося ученика старшеклассники заводили в лаборантскую и начинали лупить его ремнем.

Так меня приучили ходить в школу, но от воровства меня отучить не смогли. И чем старше становился — тем серьезнее оно было. В автовокзале тогда нашу компанию уже знали в лицо, поэтому проход туда был закрыт. Поэтому красть мы начали уже из магазинов и промышленных складов.

Поймали меня по-серьезному, когда мне исполнилось 14 лет, за кражу со скобяного склада. К нему мы сделали подкоп под забором и регулярно таскали оттуда ящики. Работал этот способ так долго, что подкопом успели воспользоваться человек 40, прежде чем нас раскрыли. А раскрыли нас из-за моего подельника. Поссорились мы с ним как-то на квартире, я его сильно толкнул, а он не удержался и упал с балкона. Получил перелом и сотрясение. Его забрали в больницу, а потом в милицию. Там он во всем и сознался.

Дело было настолько большим, что следствие шло 1,5 года. Заводили его на меня по вымышленному имени. В те времена не было никакого контроля, особенно за документами, поэтому в картотеку записали исключительно с моих же слов, и к этому же имени уже привязали снимки и отпечатки, так что на суде ни у кого вопросов не возникло.

Колония людей в те времена никак не исправляла. Криминальная романтика захлестнула многих, и выйдя из тюрьмы, ты наоборот чувствовал себя авторитетнее, словно частью этой системы: люди осознанно шли на криминал понимая, чем это грозит. Как раз тогда я познакомился с наркотиками и уже ничего не гнушался. Квартирные кражи, угоны — ввязывался во все, что могло принести деньги.

Осознание, что пора меняться пришло после второго срока в колонии. Родственники решили на меня повлиять, мол «заведешь семью — будешь меньше о плохом думать». Так, в общем, и получилось: когда родился ребенок, я стал зарабатывать первые честные деньги. С детства я увлекался машинами и любил покрутить гайки, поэтому стал заниматься ремонтом и перепродажей битых авто, а когда получил права — стал работать маршрутчиком.

С будущей супругой я познакомился через знакомых. Встретились мы единожды, на Новый год, и ничего серьезного не планировали. Но спустя время выяснилось, что она забеременела, а аборт ей был противопоказан по медицинским показаниям. На меня уже начали давить, поэтому я, как добропорядочный гражданин, сделал ей предложение, и мы съехались.

Тогда же я впервые узнал, что зовут меня не Андрей, а Эдуард. Я попросил мать отдать мне свидетельство о рождении, а она мне сунула мне ксерокопию с документом на, как мне казалось, чужое имя. Начал ее расспрашивать, а она упирается, мол «это все, что мать оставила с тобой». Хотя было видно, что ксерокопия свежая и делали ее не в 80-е. Она прекрасно знала, что я не случайный подкидыш, но почему-то всячески не хотела мне об этом рассказывать.

С того момента я начал понимать, что я — это не я, но продолжал записывать себя везде как Андрей. Это было гораздо проще, чем доказывать что я какой-то Эдик, которого никто не знает и не видел никогда в жизни. Хотя из документов на личность Андрея у меня были только водительские права, школьный аттестат и военный билет, имя в которые вписывали с моих слов.

Те три с половиной года, что мы жили с супругой, были для меня самыми чистыми. Я не пил и не употреблял, всегда торопился домой к жене и детям, нес все заработанное домой. Но потом грех меня совратил — я ей изменил. Когда это случилось, я честно во всем ей признался. А когда разошлись — снова пустился во все тяжкие.

Так получилось, что после очередного освобождения по УДО у меня было несколько эпизодов хулиганства. По правилам, за три нарушения тебя отправляли обратно в колонию. И когда меня уже начали искать, я быстро сориентировался, что надо уехать из города. Знакомый посоветовал ехать в Калмыкию: в те времена там можно было спокойно и безопасно отсидеться.

Там я обосновался на насколько лет, работал механизатором на ферме несколько лет, пока сельская жизнь не опостылела. Когда я понял, что меня уже не ищут, то собирался уехать обратно в Волгоград. Уже начал готовиться к отъезду, как к нам привезли двух новеньких. Оба калмыки, которые любили выпить.

Оба поначалу были на позитиве, за ЗОЖ и против алкоголя. Но черед два дня один из них напился. Я его при всех за непристойное поведение отчитал, и остальные, тоже калмыки, меня в этом поддержали. Потом спокойно разошлись, поужинали и начали готовиться ко сну. Начинаю дремать в кресле, как чувствую сзади укол.

Все ощущения сразу же пропали: я не мог пошевелиться, ни даже открыть глаза. Начинаю хрипеть, захлебываться и сползаю на пол. Пытаюсь кричать, позвать на помощь, но получается только еле-еле шептать.

Оказалось, что тот калмык ударил меня ножом. Уже потом я узнал, что своим поступком я по сути лишил его чести: у калмыков считается серьезным оскорблением, если младший по возрасту делает замечание старшему. Он дождался, когда я усну, и решил мне таким образом отомстить.

На скорой меня сразу же увезли в Элисту. Там уже выяснилось, что он попал ножом в нервный канал: из-за этого одну половину тела у меня парализовало полностью, а вторая еще могла двигаться, но ничего не чувствовала — могли хоть резать без наркоза. Но на тот момент двигать мог только головой. Невролог даже не обнадежил: сказал, что ходить смогу минимум через год. А может и никогда в жизни на ноги не встану — как повезет.

Жить дальше после такого мне уже не хотелось. Первые дни боли были адские: кричал я так, что соседи спать не могли. Ни страховки, ни денег для оплаты лечения у меня не было. Не было даже паспорта — в любой момент меня могли просто выкинуть на улицу. Благо, что хозяин фермы, где я работал, меня не бросил: покупал нужные лекарства и оплачивал мое койко-место в больнице.

Лечили меня там где-то месяц, пока у меня не кончились заработанные деньги. В больнице меня оставлять больше не могли: нужно было или пристраивать меня куда-то, или везти в Волгоград. Перевозка на скорой из Элисты стоила очень дорого, а ухаживать за мной было некому. Кому я такой нужен: только с ложечки ем и хожу в подгузник?

В таком состоянии меня увезли в интернат для бездомных. Находился он в загородном селе и был разделен на два корпуса. Первый для тех, у кого есть документы и государственная пенсия: там и кормили трижды в день, и сиделки с санитарами круглосуточно дежурили, и памперсы с лекарствами давали. А во второй заселяли таких, как я — всех, у кого нет дома, денег и даже паспорта.

Привезли меня в спецприемник, занесли на простынке в полуподвальное помещение и бросили на кровать. Было начало октября, в комнате +10 градусов, а на мне — только тонкая простынка, которая просвечивается под лампой. Сиделки бывали там только по будням, и ухаживать за мной эти два дня было некому. Менять подгузник и кормить меня тоже никто не собирался: старик с соседней палаты просто ставил рядом со мной тарелку с едой, и через полчаса уносил ее обратно.

Дожил я до понедельника, с высокой температурой и матрасом, который подо мной начал булькать и хлюпать. У руководства как раз обход, целая делегация пришла. Единственное, что у меня с собой было — планшет, с которым меня привезли. Когда ко мне зашли, я кое-как на них направил камеру, будто снимаю, и начинаю угрожать, что видео со всеми ужасами, что тут происходят, сейчас улетит в интернет.

Они от такого опешили — видимо, привыкли к беззащитным бездомным бедолагам, которые под конец жизни готовы были чуть ли не зерно жрать вместо нормальной еды. Прошел всего час, и ко мне забежали две медсестры с кучей лекарств, начали лечить — хотя до этого говорили, что за бесплатно для меня нет даже анальгина.

Тогда же я начал приходить в себя. Через неделю меня перевели в общую палату и все стало вроде-бы налаживаться. Но то беспомощное состояние, в котором я был, не давало покоя. Господи упаси, остаться в таком заведении парализованным до конца жизни. А ведь к этому все и шло, ни один врач не давал мне положительных прогнозов. Я понимал, что такую жизнь дальше жить не хочу, поэтому задумал покончить с собой.

Ко мне в палату ходила одна и та же санитарка. Любила она выпить, и постоянно пыталась у всех занять денег. У меня с собой еще с больницы осталось немного, и я ей предложил заплатить, если она принесет мне то, чем я могу свести счеты с жизнью. Деньги та взяла и я ждал, что скоро она вернется. Но она, слава богу, этого не сделала, а сразу пошла к директору и обо всем доложила.

Тот, когда узнал о моих намерениях, даже начал ко мне по-другому относиться. Я ведь не то, что ходить, сидеть сам не мог. Когда меня держали на руках, ногами на пол не мог опереться — висел, как сопля. А он сразу же пришел и начал меня стимулировать. Дал ходули, инвентарь лечебный, а потом и коляску инвалидную. Тогда я и начал понемногу восстанавливаться, и уже мог сам на ней кататься, ногами отталкиваясь назад.

Оставаться надолго там не собирался. Даже в общих палатах для бездомных условия были ужасные. Там не было там даже водопровода, иногда неделями не было возможности помыться: то воду не привезут, то санитарка в запой уйдет, то бойлер сломается. Прожил я в интернате где-то год, и решил ехать в Волгоград.

Паспорта у меня все еще не было, поэтому мне дали справку наподобие тех, которые делают при потере документов. Я взял такси, и с ней уже поехал в приют в Волгограде. Там начал ходить на реабилитацию, попал в «Дом милосердия», где мы начали собирать документы на паспорт, чтобы нормально оформить мне пенсию. Заполнили анкету и стали ждать. Год пытались чего-то добиться. Приходим как-то выяснять, что и как, а нам говорят: «Андрея Монанко не существует». Я спрашиваю, как это? «А вот так. Такого человека в России никогда не рождалось. Вообще».

На тот момент на руках как раз оказалось свидетельство о рождении на имя Эдуарда. Сестра нашла его в старом доме, где делала ремонт после смерти мачехи: грузчики нащупали его в матрасе, когда выносили старую мебель на помойку. Поэтому было решено юридически заверить, что Андрей и Эдуард — это один и тот же человек.

Для этого нам через суд нужно было подтвердить факт моего проживания на территории РФ до принятия закона о гражданстве. Как раз начался ковид, всех закрыли на карантин, и попали мы туда только через год. Повезло, что судья был лояльный, и смог прочитать это сумасшествие. Вы просто представьте, что к вам приходят люди, которые просят подтвердить, что человек по имени Эдуард — это на самом деле Андрей, которого по факту не существует, но он жил 40 лет и не знал, что он Эдуард.

Документ мы получили, пошли в паспортный стол и там оказалось, что в документах для суда была опечатка. Мы опять пошли в суд, еще полгода ждали заседания и чудом попали на того же судью, что слушал нас в первый раз. Лишь после этого, в свои 42 года я впервые в жизни получил свой паспорт.

По словам руководительницы приюта «Дома милосердия» Арпине Акоповнs, случай Эдуарда хоть и уникальный, но далеко не единичный. Из своей практики она рассказывает, что сталкивалась с десятками людей, которые в прошлом лишились документов, а сейчас не имеют возможностей восстановить их.

— Где-то треть наших обитателей живут с таким во временным удостоверением личности, получая по нему пенсионные выплаты, потому что нормальных документов сделать не могут. Некоторые, к примеру, являются гражданами Украины, и документы им нужно получать из другого государства. А как это сделать, если у нас нет с их ведомствами почтовой связи и на запросы нам никто не отвечает?

Наиболее распространенные случаи, с которыми сталкивалась в своей практике Арпине — бывшие граждане СССР, которые по своей вине или в силу обстоятельств не сменили советский паспорт на российский,

— Кто-то осознанно не принимал гражданство, а кто-то не придавал важности потере паспорта. И где теперь им найти документы, подтверждающие личность? Представляете, сколько таким бабушкам и дедушкам нужно денег, чтобы ездить по родным местам, искать свидетелей и собирать доказательства?

Случаи, когда люди не получают документ о своем рождении хоть и единичны, но вполне имеют место быть. С одним из таких в своей практике столкнулся сотрудник аппарата уполномоченного по правам человека Волгоградской области, Юрий Корзеев.

— Был случай, когда мама, в силу определенных обстоятельств не оформила свидетельство рождения на сына. Ребенку было около 10 лет, когда он погиб в результате несчастного случая, и долгое время не получалось документарно установить его личность. Ситуацию тогда удалось урегулировать, но все это время из-за формальностей мальчика не могли достойно похоронить.

Как поясняет Юрий Корзеев, восстановить документы чаще всего не составляет труда. Обычно этим занимается миграционный отдел полиции, и в рядовых случаях обходится без судебных разбирательств.

— Прежде всего нужно обратиться в правоохранительные органы, это их компетенция. По вашим рассказам, предоставленным документам и свидетельским показаниям они начнут проводить проверочные мероприятия. И если изложенное вами найдет подтверждение и не выйдет за рамки правового поля, то по ее результатам принимается решение о паспортизации. Если же сведения недостоверные и подлежат углубленным разбирательствам, то процесс может затянуться.

Как поясняет адвокат Виталий Григорьев, гораздо труднее восстанавливать документы, когда на руках нет юридических доказательств того, что человек родился: если ему по какой-то причине не выдали свидетельство или, как в случае Эдуарда, оформляли документы на совершенно другое имя. Тогда уже придется обращаться в суд.

— Такое часто происходит при усыновлении детей и оформлении опекунства. Установление факта — не самая сложная процедура, если человек вел социально активную жизнь. Для нее приводят в суд нескольких одного-двух знакомых и плюс документы, которые когда-то были оформлены на другое имя: к примеру, запросы в школу или институт, подтверждающие факт, что человек там учился.

С подобными случаями, по словам Виталия Григорьева, чаще всего обращаются родственники пожилых людей, у которых нередко обнаруживаются ошибки в документах, из-за которых возникают трудности при оформлении наследства.

— После смерти людей преклонного возраста часто выясняется, что у них документы абсолютно не соответствуют друг другу: начиная от ошибок в датах рождения и заканчивая опечатками в именах, — рассказывает адвокат. — Происходило так из-за того что раньше не было такой строгой отчетности, и детям могли выдавать свидетельство о рождении лишь спустя четыре или пять месяцев после родов. К тому же люди, сидящие в сельских паспортных столах после войны не отличались грамотностью так как в школах многие не учились. Поэтому могли делать опечатки или записывать имена на слух: допустим, не «Мария», а «Марья».

Что касается Эдуарда, то сейчас н продолжает жить в «Доме милосердия» и активно занимается реабилитацией. Спустя почти полвека ему удалось выйти на след кровной мамы в Германии, но связаться с отцом до сих пор не получилось.

— Как я знаю со слов родственников, отец не в курсе, что я живой. Чтобы попасть в интеллигентную семью и не сойти за деревенщину, моя мама прикинулась, что она сирота из детдома. Сама она умерла в 2014 году, но в Германии родила еще детей, моих кровных братьев. Я пытался выйти с ними на связь, но те не хотят со мной общаться. Как мне пояснили родственники, отец мой владеет в Германии транспортной компанией, и если узнает, что я жив — долю в наследстве братьям придется делить со мной.